Перейти к содержанию

Зефир в Шоколаде книга

Зефир в Шоколаде книга.rar
Закачек 3368
Средняя скорость 3739 Kb/s
Скачать

ТАЙНА ЗЕФИРА В ШОКОЛАДЕ

Выйдя из метро, я почувствовала, что за мной следят. Вернее, я это почувствовала еще в вагоне, когда напротив меня уселся здоровенный тип в черном плаще и стал демонстративно листать детский журнал. Я сразу поняла, что это маньяк — убийца. Их сейчас в Москве развелось видимо — невидимо. В одной газетке даже подсчитали, что в столице орудует десять тысяч маньяков. Да и физиономия у него была типично маньяческая: редкие усики, оттопыренные красные ушки и светло — голубые глаза. У всех маньяков почему — то светло — голубые глаза — писали в той же газете.

Вы, наверное, думаете, что я очень нервная. Вполне возможно. Дело в том, что я родилась тринадцатого мая в роддоме номер тринадцать. Представляете. Да еще и имечко мне маман подобрала — смешнее не придумаешь. Эмма. Я ненавижу свое имя. Это не имя, а какой — то сироп. А уж когда мать называет меня «Эмилия» — я ее готова придушить на месте. Честное слово.

Вот из — за такого дня рождения со мной вечно происходят разные неприятности. К примеру, в прошлом году я пошла в гости к своей подружке Таньке. И представьте себе, мне на голову упало кресло. Его поставили на шкаф, когда красили полы, да так и забыли оттуда снять. Вот оно и свалилось прямо на мою репу. Будешь тут нервной.

Вообще я хочу сказать, что человеку, родившемуся тринадцатого числа, да еще с таким «симпатичным» имечком, надо постоянно держать ухо востро. Это я уже давно поняла. Мне нельзя ждать милости от природы. Впрочем, я и не жду. И пока мои подружки, Танька с Анькой, ходят на шейпинг и в бассейн, я по три раза в неделю потею в спортзале, изучая карате и дзюдо. Еще я закончила курсы автолюбителей, научилась стрелять из пистолета и выучила арабский язык по самоучителю. Ну, арабский — это так, на всякий пожарный случай. Потому что, если тебе на голову сыпятся кресла, тут уж не угадаешь, что в жизни пригодится, а что нет.

Теперь вы, наверное, решили, что я страшно энергичная. Фиг попало. На самом деле я лентяйка, каких свет не видывал. Моя голубая мечта — целыми днями валяться в постели и объедаться зефиром в шоколаде. Думаю, у меня бы это хорошо получилось. Но валяться не дают родители, а зефир мне не по карману.

Еще я, естественно, хожу в школу. Вот уж это, я вам скажу, — удовольствие ниже среднего. Казалось бы, за семь лет можно и привыкнуть, но я как — то не привыкла. Наверное, из — за того, что у меня в школе нет подруг. Ну есть, конечно, Танька с Анькой, но, во — первых, они учатся в параллельном 7—м «Б», а во — вторых, они круглые дуры! Например, Анька на полном серьезе считает, что «Пинк Флойд» — это такая порода собак, типа «доберман — пинчер». А Танька однажды заявила, что Шекспира зовут Вильгельм и что он главный тренер футбольного клуба «Бавария». Ну как, скажите на милость, с такими дурехами можно общаться?! А вот — общаюсь. Не молчать же целыми днями, словно глухонемая.

Учителя в нашей школе тоже, прямо скажем, не эйнштейны. Иногда такое загнут — хоть стой, хоть падай. Буквально вчера наш директор, Михал Тарасыч, с гордостью выжал: «Мне некогда думать, я работаю!» Хотя б одним глазком посмотреть, как он работает. Вечно болтается по коридору со спичкой в зубах.

Или вот наша новая математичка Елена Леонидовна. В школе без году неделя, а ко мне все время придирается. То ей не так, это ей не так. В общем, тоже дура.

Мы с моим папочкой часто спорим по этому поводу.

— Тебя послушать, — кричит он, — так выходит, кругом одни дураки!

А я что, виновата, если так выходит? Да, одни дураки. Может, где — нибудь в Париже и не дураки. А у нас — дураки!

Кстати, о Париже. Мои родители сегодня туда улетают. Не верите. Я и сама поначалу не поверила. Париж… пятизвездочный отель… обед на Эйфелевой башне… Оказалось — чистейшая правда. Моя маман победила в телеконкурсе. Там было условие — кто дольше всех прохохочет. И маман умудрилась прохохотать два с половиной часа. И то не видать бы ей Парижа как своих ушей, если бы тетку, которая прохохотала три часа, не увезли в психушку.

…Когда я вышла из вагона, маньяк с журналом остался сидеть на своем месте. А за мной увязался другой маньяк. Правда, не такой здоровенный, как первый, зато очень смахивающий на убийцу, приметы которого утром передавали по радио. Убивал он исключительно семиклассниц и исключительно по вторникам. А я — семиклассница. И сегодня как раз вторник.

Я чуть ли не бегом выскочила из метро, он за мной. Я пошла направо, и он направо. Я остановилась у киоска, и он остановился. Тут меня злость разобрала. Ну, думаю, блин, сейчас я тебе ка — ак врежу между глаз! Ногой. Мне тренер говорил, что удар моей правой ноги напоминает ему удар профессионального боксера в тяжелом весе. Так что мало не покажется.

Маньяк между тем купил в киоске бутылку «Амаретто» и убрался в неизвестном направлении. Наверное, пошел искать другую семиклассницу; понял, что со мной шутки плохи.

Я посмотрела на часы — боже, половина пятого! Мать меня точно пристрелит, у них же самолет через два часа.

Когда я прибежала домой, из комнаты раздался голос матери:

— Эмми — и—лия, это ты?!

Вот тоже дурацкая привычка — орать на всю квартиру.

— Эмми — и—лия, это ты или не ты?!

— Это не я! — закричала я в ответ. — Это бандиты!

Маман вышла в прихожую и с ходу начала меня отчитывать:

— Где ты пропадаешь?! Я и твой отец волнуемся! Разве ты не знаешь, что мы сегодня улетаем в Париж!

— Я была на тренировке.

— Могла бы и пропустить один раз. Не каждый день твои родители в Париж летают!

Тут из маленькой комнаты появился мой обожаемый папочка. В семейных трусах.

— Кто — о мо — о—жет сравниться с Эмильей моей, — фальшиво пропел он, выставив вперед свой живот. — Девочки, не надо ссориться. Жизнь прекрасна и удивительна. Эмка, шагай за мной.

Мы прошли в маленькую комнату, и он протянул мне пачку денег.

— Держи. Надеюсь, до нашего возвращения тебе хватит.

— Ага, — отвечаю, — на хлеб и воду, пожалуй, хватит.

Папочка скорчил недовольную гримасу.

— Ну правильно: если ты будешь покупать один зефир в шоколаде, то может и не хватить.

— Ладно уж. — Я забрала у него деньги. — Как — нибудь перезимую; спички есть, дрова сворую.

В комнату заглянула сверхозабоченная маман.

— Положи деньги в укромное местечко, — затараторила она. — Не разбрасывай их по всей квартире.

— Было бы что разбрасывать, — фыркнула я.

В дверь позвонили. Папочка, натянув спортивные штаны, пошел открывать. Через минуту в комнате появился Володька Воробьев по прозвищу Воробей, мой одноклассник и наш сосед по лестничной площадке. Страшный зануда.

Его родители, то ли геологи, то ли археологи (во всяком случае, дома они бывают от силы два раза в год), подарили ему на день рождения скрипку. Вот Воробей и пиликает на ней с утра до вечера. Маман в Володьке просто души не чает. Он и самостоятельный, он и трудолюбивый, он и талантливый… Короче, не человек, а ходячий идеал со скрипкой.

— Здравствуйте, Мария Ивановна, — говорит этот хлюст приторно — вежливым голосом. — У вас не найдется парочки лавровых листьев, а то я готовлю рыбу по — аргентински.

По — аргентински рыбу он готовит! Слыхали.

— Ну конечно, Володечка, — прямо — таки растаяла маман. — А мы сейчас в Париж улетаем.

— Кстати, Владимир, — хлопнул Воробья по плечу папочка, — у нас с Марией Ивановной к тебе небольшая просьба. Ты парень серьезный, самостоятельный… Присмотри за нашей Эмкой, пока мы не вернемся.

— Не беспокойтесь, Игорь Николаевич, — важно отвечает Володька. — Даю вам честное слово, что с Эмилией все будет в порядке.

С Эмилией… И этот туда же!

— Ну, я пойду, — продолжает Воробей, — а то мне надо еще полы помыть.

От такого сногсшибательного заявления маман даже про Париж забыла.

Екатерина Риз

«Зефир в шоколаде»

1

В этот день произошёл казус. Умер мой отец. И почему-то именно это слово пришло мне на ум, неуместное и какое-то глупое — казус. Но никак иначе я это событие для себя определить не могла. Наверное, потому, что в последний раз родителя видела лет двадцать назад. Он оставил нас с мамой, когда мне было пять, несколько лет ещё появлялся раз от разу реже, а потом и вовсе из нашей с мамой жизни исчез. Я ещё помню себя восьмилетней девочкой, которая ждала, что папа обязательно придёт к ней на день рождения. Он не приходил и не звонил с тех пор, как мне исполнилось семь. Со временем я перестала ждать, плакать и вообще расстраиваться по этому поводу. Думаю, я просто выросла с пониманием того, что папы у меня нет, думать и рассчитывать на него я не привыкла, и надо сказать, что жила себе вполне нормально, ничем не опечаленная.

А вот теперь он умер. И тот факт, что узнала я об этом из выпуска региональных новостей, от миловидной дикторши, которая невероятно скорбным тоном преподнесла это известие жителям всей области, тоже добавляло смятения в мою душу. А меж тем это утро начиналось как обычно, с чашки кофе, ленивого потягивания и зевоты. С обещания маме поторопиться со сборами на дачу. А потом я застыла перед телевизором, так и не донеся чашку кофе до рта, услышав знакомое имя.

— Борис Геннадьевич Давыдов был известной личностью в нашем городе. Меценат, от души помогающий нуждающимся и страждущим. К нему не раз обращались за помощью наши медицинские центры и благотворительные организации. Борис Геннадьевич был одним из спонсоров строительства базы отдыха для детей-сирот под Нестерово. Также он являлся владельцем нашего футбольного клуба и помогал детской футбольной секции, верил в успех наших ребят. Напомним, что Борис Геннадьевич скончался этой ночью в Городской Клинической больнице от сердечного приступа на шестьдесят первом году жизни. У него остались жена и дочь. Приносим им наши искренние соболезнования.

— Жена и дочь у него остались, — проговорила мама за моим плечом. И я, признаться, вздрогнула от неожиданности, даже не слышала, как она подошла. Кинула на неё осторожный взгляд, но мама не выглядела опечаленной неожиданной новостью, скорее уж возмущённой. А следом ещё и добавила: — Кобеляка.

Я вздохнула, и наконец отхлебнула остывший кофе, во рту появился противный привкус.

— Он же умер, мама.

— Странно, что только сейчас. Я была уверена, что и пяти лет после нашего развода не протянет, подхватит какую-нибудь заразу от своих проституток и помрёт. — Вот тут мама чуть зловеще улыбнулась. — А он не помер, он на заразе женился.

Я не удержалась и возвела глаза к потолку. Про заразу в тысячный раз слушать мне было не интересно. Не то чтобы моя мама до сих пор лелеяла обиду на бросившего нас отца и постоянно эту тему развивала, нет. Но всё равно это была семейная история, которую раз за разом обсуждали на кухне, за рюмочкой, за чашкой чая, да и просто ради «поговорить за жизнь» с подругами, сёстрами и всей многочисленной женской частью знакомых моей мамы. Как её бывший муж — долдон и бабник, бросил её когда-то с ребёнком, а сам живёт и не тужит, даже на дочку-красавицу желания взглянуть не имеет. То, что я тоже не имею особого желания встречаться с человеком, который лишь по факту приходится мне отцом, а по сути, чужой человек для меня, незнакомец, никем в расчёт не принималось. Мама злилась на бывшего, лишь заслышав его имя, тётки ей сокрушённо поддакивали, а вот бабушка печалилась больше всех. Вздыхала и по голове меня, сиротинушку, гладила. Когда мне исполнилось пятнадцать, я постаралась её от этой привычки отучить, если честно, раздражало. Я себя несчастной, обделённой сиротинушкой, не считала, у меня было абсолютно нормальное детство, и отсутствия отцовской любви и заботы я не ощущала, спасибо маме. Знала, что отец живёт с нами в одном городе, что у него другая семья и даже дети, а с некоторых пор и имя его слышать стала из разных источников. В родном регионе папа не на шутку преуспел, но всё это было чужое и непонятное для меня, я просто не знала этого человека, почти не помнила, какие-то смутные воспоминания из раннего детства. А как можно страдать по тому, кого не помнишь? Его нежелание общаться со мной укладывалось в несколько слов — он меня не любил. Так я тоже его не любила, потому что не знала, и, по-моему, это уравновешивало нашу ситуацию.

И всё-таки известие о его смерти поставило меня в тупик, я не знала, как реагировать. Я растерялась, даже печаль ощутила, всё-таки родитель, но на этом всё. И именно это беспокоило. Маловато как-то. Хотя мама вон снова принялась сумки паковать, она на всё лето переезжала к бабушке в деревню, помогать той с огородом, и это её, кажется, заботило куда больше, чем смерть бывшего мужа. Но я допускала, что мама лишь умело скрывала свои чувства. Наверняка уже в уме прикинула, с какой интонацией и с кем в первую очередь она эту новость обсудит. А вот мне, кроме тёток и бабушки, делиться этим не с кем, никто из моих знакомых не догадывался, что я дочь Бориса Давыдова. Так что, Валерия Борисовна, пакуйте молча рассаду болгарского перца в количестве тридцати шести штук, и везите маму в деревню.

Так я и поступила. Села за руль одолженной у двоюродного брата «десятки», разместив перед этим маму со всем её зелёным богатством на заднем сидении, и мы поехали. Про отца больше не говорили, даже когда о его смерти ещё раз упомянули в сводке новостей по радио. Я минуту ждала маминой реакции, она молчала, и тогда я переключила радио на другую волну. Про себя старалась что-то сформулировать, подумала о семье отца, как они справляются, точнее, мысленно пыталась представить себя на их месте — что бы я чувствовала. Не преуспела, и опять же мысленно рукой на всё махнула. Он мне не отец, а я ему не дочь. Он это за нас двоих когда-то решил.

Только спустя час, как мы оказались у бабушки, я услышала её поистине расстроенный вздох и печальный голос.

— Бедный ребёнок, — сказала бабушка, но тут же замолчала после выразительного шиканья моей мамы.

Бедный ребёнок, чтоб вы знали, это я. Мне всего двадцать семь. По меркам моей бабушки я почти младенец. И чтобы бедного ребёнка как-то поддержать, вход шли пирожки. С яблоками, повидлом и даже черникой, оставшейся и замороженной с прошлого лета моей предусмотрительной и запасливой бабушкой. Для свежих ягод был ещё не сезон, май месяц, и я уверена, что моя бабуля ждёт не дождётся времени, чтобы отправиться в лес по ягоды. С детства помню её пальцы, фиолетовые от черники, которой она всегда набирает огромное количество, а потом варит варенье, закрывает компоты и печёт пироги. В общем, совершенно не заботится о фигурах своих внучек, которых у неё три, кстати. Но мои двоюродные сестры несколько лет назад перебрались в Москву, а я вот осталась. И теперь меня кормят за троих. И хотя бабушка порой сетует, мол, не в коня корм, но я-то знаю, каких усилий мне это стоит.

Май в этом году выдался тёплый, не то что в прошлом. Почти до июня в тёплых куртках ходили, всерьёз ожидая, что снова снег пойдёт. А в этом уже на майские праздники выбрались с друзьями на Волгу, жарили шашлыки, а я даже позагорать смогла. В воду, как некоторые смелые, не полезла, хотя день был по-летнему жаркий. Вот и сегодня солнышко хорошо пригревало, я бы даже сказала, что грело, и я устроилась на маленьком островке травки у дома, символизирующем на бабушкиной плантации газон. Три на три метра, ровно столько, чтобы расстелить одеяло, вытянуться в полный рост и при этом не упереться затылком в парник, а ногой не сбить огурец или перец. Подумав о рассаде, я приподнялась на локте, сняла тёмные очки и оглядела череду вскопанных и подготовленных к посадке грядок. Как хорошо, что помимо трёх внучек, у бабушки ещё два внука имеются, весьма дородных, скажу я вам, парня, которые при необходимости картофельное поле на пару перекопают, иначе сия участь ждала бы меня. А я, надо сказать, из той породы людей, что предпочитают плоды пожинать, то есть, кушать, а не выращивать всё это добро. Я с чистой совестью снова улеглась и опустила на глаза тёмные очки. Вздохнула почему-то…

Почему-то! Повод у меня сегодня был.

— Не думай о нём, — скомандовала мама где-то совсем рядом.

— Не думаю, — буркнула я и зажмурилась. Стало понятно, что не я одна не могу отделаться от мыслей о том, что всё-таки не чужого нам человека через несколько дней хоронить будут.

С этими мыслями прошло воскресенье, вечером я вернулась в город, заехала к брату, чтобы вернуть ему машину, и смогла в очередной раз лицезреть чудную картину, как Сашка стоит перед своим гаражом и обеспокоенно вглядывается в дорогу, поджидая меня. Хотя нет, не меня. Машину свою. Он и в детстве-то жутким жадиной был, а уж когда вырос, а я на права сдала и пришла к выводу, что он просто обязан делиться со мной своим автомобилем, раз это ему пришла в голову светлая мысль отправить меня на курсы вождения, и вовсе перестал радоваться моим просьбам. Но денег на собственную машину у меня не было, а вот брат с машиной имелся, так что, как говорится, сам бог велел родственными чувствами воспользоваться. Но мне серьёзно казалось, что в те дни, когда я автомобиль у него забирала, Сашка становился старше и печальнее. Вот и сейчас навстречу кинулся, для начала ладонью по капоту машины провёл, наверное здороваясь, а затем уже и ко мне обратился.

— Нормально, — отозвалась я, не скрывая усталого вздоха. Усталость несколько переигрывала, но пусть Сашка думает, что я тоже пару грядок вскопала. Из машины вышла, позволила брату в салон заглянуть, и тогда попыталась оправдаться: — Мама своей рассадой немного намусорила, сам пропылесосишь?

© Екатерина Риз, 2017

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

В этот день произошёл казус. Умер мой отец. И почему-то именно это слово пришло мне на ум, неуместное и какое-то глупое – казус. Но никак иначе я это событие для себя определить не могла. Наверное, потому, что в последний раз родителя видела лет двадцать назад. Он оставил нас с мамой, когда мне было пять, несколько лет ещё появлялся раз от разу реже, а потом и вовсе из нашей с мамой жизни исчез. Я ещё помню себя восьмилетней девочкой, которая ждала, что папа обязательно придёт к ней на день рождения. Он не приходил и не звонил с тех пор, как мне исполнилось семь. Со временем я перестала ждать, плакать и вообще расстраиваться по этому поводу. Думаю, я просто выросла с пониманием того, что папы у меня нет, думать и рассчитывать на него я не привыкла, и надо сказать, что жила себе вполне нормально, ничем не опечаленная.

А вот теперь он умер. И тот факт, что узнала я об этом из выпуска региональных новостей, от миловидной дикторши, которая невероятно скорбным тоном преподнесла это известие жителям всей области, тоже добавляло смятения в мою душу. А меж тем это утро начиналось как обычно, с чашки кофе, ленивого потягивания и зевоты. С обещания маме поторопиться со сборами на дачу. А потом я застыла перед телевизором, так и не донеся чашку кофе до рта, услышав знакомое имя.

– Борис Геннадьевич Давыдов был известной личностью в нашем городе. Меценат, от души помогающий нуждающимся и страждущим. К нему не раз обращались за помощью наши медицинские центры и благотворительные организации. Борис Геннадьевич был одним из спонсоров строительства базы отдыха для детей-сирот под Нестерово. Также он являлся владельцем нашего футбольного клуба и помогал детской футбольной секции, верил в успех наших ребят. Напомним, что Борис Геннадьевич скончался этой ночью в Городской Клинической больнице от сердечного приступа на шестьдесят первом году жизни. У него остались жена и дочь. Приносим им наши искренние соболезнования.

– Жена и дочь у него остались, – проговорила мама за моим плечом. И я, признаться, вздрогнула от неожиданности, даже не слышала, как она подошла. Кинула на неё осторожный взгляд, но мама не выглядела опечаленной неожиданной новостью, скорее уж возмущённой. А следом ещё и добавила: – Кобеляка.

Я вздохнула, и наконец отхлебнула остывший кофе, во рту появился противный привкус.

– Он же умер, мама.

– Странно, что только сейчас. Я была уверена, что и пяти лет после нашего развода не протянет, подхватит какую-нибудь заразу от своих проституток и помрёт. – Вот тут мама чуть зловеще улыбнулась. – А он не помер, он на заразе женился.

Я не удержалась и возвела глаза к потолку. Про заразу в тысячный раз слушать мне было не интересно. Не то чтобы моя мама до сих пор лелеяла обиду на бросившего нас отца и постоянно эту тему развивала, нет. Но всё равно это была семейная история, которую раз за разом обсуждали на кухне, за рюмочкой, за чашкой чая, да и просто ради «поговорить за жизнь» с подругами, сёстрами и всей многочисленной женской частью знакомых моей мамы. Как её бывший муж – долдон и бабник, бросил её когда-то с ребёнком, а сам живёт и не тужит, даже на дочку-красавицу желания взглянуть не имеет. То, что я тоже не имею особого желания встречаться с человеком, который лишь по факту приходится мне отцом, а по сути, чужой человек для меня, незнакомец, никем в расчёт не принималось. Мама злилась на бывшего, лишь заслышав его имя, тётки ей сокрушённо поддакивали, а вот бабушка печалилась больше всех. Вздыхала и по голове меня, сиротинушку, гладила. Когда мне исполнилось пятнадцать, я постаралась её от этой привычки отучить, если честно, раздражало. Я себя несчастной, обделённой сиротинушкой, не считала, у меня было абсолютно нормальное детство, и отсутствия отцовской любви и заботы я не ощущала, спасибо маме. Знала, что отец живёт с нами в одном городе, что у него другая семья и даже дети, а с некоторых пор и имя его слышать стала из разных источников. В родном регионе папа не на шутку преуспел, но всё это было чужое и непонятное для меня, я просто не знала этого человека, почти не помнила, какие-то смутные воспоминания из раннего детства. А как можно страдать по тому, кого не помнишь? Его нежелание общаться со мной укладывалось в несколько слов – он меня не любил. Так я тоже его не любила, потому что не знала, и, по-моему, это уравновешивало нашу ситуацию.

И всё-таки известие о его смерти поставило меня в тупик, я не знала, как реагировать. Я растерялась, даже печаль ощутила, всё-таки родитель, но на этом всё. И именно это беспокоило. Маловато как-то. Хотя мама вон снова принялась сумки паковать, она на всё лето переезжала к бабушке в деревню, помогать той с огородом, и это её, кажется, заботило куда больше, чем смерть бывшего мужа. Но я допускала, что мама лишь умело скрывала свои чувства. Наверняка уже в уме прикинула, с какой интонацией и с кем в первую очередь она эту новость обсудит. А вот мне, кроме тёток и бабушки, делиться этим не с кем, никто из моих знакомых не догадывался, что я дочь Бориса Давыдова. Так что, Валерия Борисовна, пакуйте молча рассаду болгарского перца в количестве тридцати шести штук, и везите маму в деревню.

Так я и поступила. Села за руль одолженной у двоюродного брата «десятки», разместив перед этим маму со всем её зелёным богатством на заднем сидении, и мы поехали. Про отца больше не говорили, даже когда о его смерти ещё раз упомянули в сводке новостей по радио. Я минуту ждала маминой реакции, она молчала, и тогда я переключила радио на другую волну. Про себя старалась что-то сформулировать, подумала о семье отца, как они справляются, точнее, мысленно пыталась представить себя на их месте – что бы я чувствовала. Не преуспела, и опять же мысленно рукой на всё махнула. Он мне не отец, а я ему не дочь. Он это за нас двоих когда-то решил.

Только спустя час, как мы оказались у бабушки, я услышала её поистине расстроенный вздох и печальный голос.

– Бедный ребёнок, – сказала бабушка, но тут же замолчала после выразительного шиканья моей мамы.

Бедный ребёнок, чтоб вы знали, это я. Мне всего двадцать семь. По меркам моей бабушки я почти младенец. И чтобы бедного ребёнка как-то поддержать, вход шли пирожки. С яблоками, повидлом и даже черникой, оставшейся и замороженной с прошлого лета моей предусмотрительной и запасливой бабушкой. Для свежих ягод был ещё не сезон, май месяц, и я уверена, что моя бабуля ждёт не дождётся времени, чтобы отправиться в лес по ягоды. С детства помню её пальцы, фиолетовые от черники, которой она всегда набирает огромное количество, а потом варит варенье, закрывает компоты и печёт пироги. В общем, совершенно не заботится о фигурах своих внучек, которых у неё три, кстати. Но мои двоюродные сестры несколько лет назад перебрались в Москву, а я вот осталась. И теперь меня кормят за троих. И хотя бабушка порой сетует, мол, не в коня корм, но я-то знаю, каких усилий мне это стоит.

Май в этом году выдался тёплый, не то что в прошлом. Почти до июня в тёплых куртках ходили, всерьёз ожидая, что снова снег пойдёт. А в этом уже на майские праздники выбрались с друзьями на Волгу, жарили шашлыки, а я даже позагорать смогла. В воду, как некоторые смелые, не полезла, хотя день был по-летнему жаркий. Вот и сегодня солнышко хорошо пригревало, я бы даже сказала, что грело, и я устроилась на маленьком островке травки у дома, символизирующем на бабушкиной плантации газон. Три на три метра, ровно столько, чтобы расстелить одеяло, вытянуться в полный рост и при этом не упереться затылком в парник, а ногой не сбить огурец или перец. Подумав о рассаде, я приподнялась на локте, сняла тёмные очки и оглядела череду вскопанных и подготовленных к посадке грядок. Как хорошо, что помимо трёх внучек, у бабушки ещё два внука имеются, весьма дородных, скажу я вам, парня, которые при необходимости картофельное поле на пару перекопают, иначе сия участь ждала бы меня. А я, надо сказать, из той породы людей, что предпочитают плоды пожинать, то есть, кушать, а не выращивать всё это добро. Я с чистой совестью снова улеглась и опустила на глаза тёмные очки. Вздохнула почему-то…

Почему-то! Повод у меня сегодня был.

– Не думай о нём, – скомандовала мама где-то совсем рядом.

– Не думаю, – буркнула я и зажмурилась. Стало понятно, что не я одна не могу отделаться от мыслей о том, что всё-таки не чужого нам человека через несколько дней хоронить будут.

С этими мыслями прошло воскресенье, вечером я вернулась в город, заехала к брату, чтобы вернуть ему машину, и смогла в очередной раз лицезреть чудную картину, как Сашка стоит перед своим гаражом и обеспокоенно вглядывается в дорогу, поджидая меня. Хотя нет, не меня. Машину свою. Он и в детстве-то жутким жадиной был, а уж когда вырос, а я на права сдала и пришла к выводу, что он просто обязан делиться со мной своим автомобилем, раз это ему пришла в голову светлая мысль отправить меня на курсы вождения, и вовсе перестал радоваться моим просьбам. Но денег на собственную машину у меня не было, а вот брат с машиной имелся, так что, как говорится, сам бог велел родственными чувствами воспользоваться. Но мне серьёзно казалось, что в те дни, когда я автомобиль у него забирала, Сашка становился старше и печальнее. Вот и сейчас навстречу кинулся, для начала ладонью по капоту машины провёл, наверное здороваясь, а затем уже и ко мне обратился.

– Нормально, – отозвалась я, не скрывая усталого вздоха. Усталость несколько переигрывала, но пусть Сашка думает, что я тоже пару грядок вскопала. Из машины вышла, позволила брату в салон заглянуть, и тогда попыталась оправдаться: – Мама своей рассадой немного намусорила, сам пропылесосишь?

Сашка, нахал, вздохнул.

– Когда ты уже свою машину купишь?

Я хмыкнула, глядя, как он коврики трясёт.

– Когда учителям в нашей стране раза в два зарплату добавят. Пока только обещают.

Брат усмехнулся, противно так, как в детстве.

– И что брать будешь?

Уверена, что в этот момент на моём лице появилось мечтательное выражение.

– «Жука», – сказала я, имея в виду милую модель из линейки «Ниссанов». – Вишнёвого.

– Губа у тебя, Лерка, не дура.

– Не дура, – согласилась я. – Во мне, вообще, ничего дурного нет, к твоему сведению.

– Ага, мне жена перед свадьбой тоже так говорила.

– Вот ты гад, – ахнула я. И пригрозила: – Я Оксанке всё расскажу.

Саня кивнул совершенно спокойно.

– Расскажи. И машину больше не получишь. А я за тебя её ещё и чищу. Чем, вообще, воняет? – Он принюхался, снова сунув голову в салон автомобиля.

Он голову высунул.

– А-а, перцами? Посадили? Хорошо, мать уж спрашивала сегодня.

Упоминание о перцах меня отчего-то разозлили. Коврики, перцы болгарские… А у меня отец умер. Но, по словам моей мамы, меня это волновать не должно. А меня волнует, я на себя злюсь, потому что сделать с этим ничего не могу. И от чувства полного бессилия даже брату ничего не сказала. Заподозрила даже, что он в курсе случившегося, не могла его мамочка, тётя Люба моя, пропустить такое событие, она наш семейный рупор гласности и справедливости. Но Сашка промолчал, ни о чём меня не спросил, и я быстренько клюнула его в щёку, ещё раз поблагодарила за одолженную машину, и поспешила на автобусную остановку неподалёку.

К вечеру похолодало, я запахнула плащ на груди, с облегчением запрыгнула в автобус, успела добежать, прежде чем он закрыл двери, плюхнулась на заднее сидение, подняла глаза к монитору, закрепленному у кабины водителя, и невольно сжала зубы до боли. Опять выпуск новостей, и опять фото отца в траурной чёрной рамке. Снимок хороший, Борис Геннадьевич на нём довольный и полный сил, наверное, после завершения очередной сделки. Или после хорошего загула. Ими он тоже славился, и полные шестьдесят лет ему в этом совсем не мешали. Погулять мой родитель любил, Бог свидетель. И моя мама тоже.


Статьи по теме